• Деревянный дом строительство и профилированный брус книга traditsiya.su
  • traditsiya.su
Александр Гордон: карта сайта
19 Ноя

Телепроект «Закрытый показ». № 39. Никто, кроме нас. 19 ноября 2010 года

Категория: Новости и события

В своей программе «Закрытый показ» Александр Гордон традиционно знакомит телезрителей Первого канала с самыми интересными и неоднозначными картинами. В этой программе — обсуждение фильма Сергея Говорухина «Никто, кроме нас»

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ ДИСКУССИИ

Обсуждение перед показом фильма
А.ГОРДОН: Здравствуйте, Первый канал приветствует вас в студии программы «Закрытый показ», программы, которая рассчитана на широкого и глубокого зрителя. Меня зовут Александр Гордон.
Сегодня в «Закрытом показе» мы смотрим и, как всегда, надеюсь, яростно и активно обсуждаем фильм Сергея Говорухина «Никто, кроме нас». Я хочу представить вам часть съемочной группы, которая сегодня здесь и будет отвечать за содеянное. Редактор фильма Вера Царенко. Художественный руководитель фильма, режиссер Андрей Осипов. Заслуженный артист России Юрий Беляев. Артист Сергей Шнырев. Заслуженная артистка России Мария Миронова. Писатель, режиссер, сценарист фильма Сергей Говорухин. И поскольку фильм дебютный, мне бы очень хотелось огласить все награды, которые он уже успел получить к этому моменту. Диплом Седьмого Киевского международного фестиваля «Кинолетопись» за лучший дебют. Серебряная ладья Выборгского кинофестиваля «Окно в Европу» Сергею Говорухину за мужество и верность в жизни и профессии. Серебряная ладья «Окно в Европу», приз имени Ростоцких. Приз Гильдии кинорежиссеров России на Четырнадцатом международном фестивале фильмов о правах человека «Сталкер». И, наконец, диплом международного общества «Мемориал» на Четырнадцатом международном фестивале «Сталкер». Как всегда, уважаемые господа эксперты, у вас есть буквально несколько фраз, одно предложение, в котором вы должны сформулировать для нашего зрителя, почему вы либо рекомендуете смотреть этот фильм, оставив все свои дела, либо не рекомендуете. И давайте начнем с тех, кому фильм нравится, и кто пришел его сюда защищать.

ВЛАДИМИР ВИШНЕВСКИЙ, поэт: Я энергично рекомендую этот фильм к просмотру. Его будет интересно смотреть самым разным людям, он расколет аудиторию. И помимо очевидных вещей, этот фильм еще и об одиночестве, о кричащем одиночестве даже любящих людей.

СВЕТЛАНА СТЕПНОВА, критик: Зачем смотреть фильм, в котором герой сначала напивается в стельку, потом знакомится с девушкой? В половине постсоветских мелодрам этот прием использован. Лучше уж пересмотреть «Иронию судьбы», где этот прием использован впервые, и где он отработан гораздо лучше, оригинальней.

ОДЕЛЬША АГИШЕВ, профессор ВГИКа, заслуженный деятель искусств России: Сейчас время девальвации слов, и я горячо рекомендую смотреть этот фильм, особенно молодому поколению, молодому зрителю, потому что он — не словами, а поступками героя, эмоциями, образами — возвращает нас к таким понятиям, как долг, как совесть и как, извините меня, патриотизм.

ВИКТОР МАТИЗЕН, президент Гильдии киноведов и кинокритиков России: Я не рекомендую смотреть этот фильм тем, кто ожидает увидеть произведение искусства. Я, в общем, мог бы посоветовать его посмотреть тем, кого интересует судьба или, высокопарно говоря, судьба человека, а проще говоря, человеческий документ.

АЛЕКСАНДР ВЕЛЕДИНСКИЙ, режиссер, сценарист: Я, безусловно, рекомендую, потому что это редкая и честная картина и потому что это судьба человека.

ЕВГЕНИЯ ЛЕОНОВА, кинокритик, редактор кино: Я считаю картину слабой и неудавшейся, но в то же время я рекомендую ее посмотреть, потому что это гражданское высказывание очень честное, как уже было сказано, и четкое, а это в наше время большая редкость, как среди кинематографистов, так и среди обычных людей.

АРТЕМ ШЕЙНИН, журналист: Я считаю, что эту картину нужно посмотреть обязательно, только тем, кто смотрит кино не для того, чтобы развлечься и увидеть или не увидеть очередное знакомство девушки с юношей, а для тех, кто хочет понять что-нибудь, чего он, может быть, сам бы никогда не понял, потому что не прошел, в том числе, про войну. А этот фильм дает такую возможность человеку, который готов включать голову и душу. Поэтому смотреть нужно обязательно.

АНТОН БЕЛЯКОВ, депутат ГД РФ: Для тех, кто выбирает, какое кино смотреть, я, особенно если мы говорим о широкой аудитории, как вначале представляли вы, Александр, не советовал бы этот фильм смотреть, потому что, на мой взгляд, он пролетит для вас, знаете, как трех с половиной минутная песня на FM-диапазоне. Вроде слова прекрасные и музыка хорошая, ну, великолепная операторская работа, прекрасная игра Марии, но о чем песня, никто не понял. Вы знаете, как у Земфиры «Привет, ромашки» — а про что, непонятно.

А.ГОРДОН: Спасибо. Сергей, у вас в этой программе есть редкая возможность обратиться к аудитории достаточно обширной и широкой, и глубокой, и как-то их настроить на восприятие фильма.

СЕРГЕЙ ГОВОРУХИН, писатель, сценарист, режиссер фильма «Никто, кроме нас»: Наша оппозиция картину позиционирует большей частью как военную, я просто с этим не согласен, потому что в наше достаточно циничное и прагматичное время эти три с половиной минуты, о которых здесь говорили, мы хотели поговорить о таком, на мой взгляд, недосягаемом, поднебесном чувстве как любовь неспешным и вдумчивым языком. Наверное, картина кому-то покажется нединамичной, немного затянутой, уж однозначно несовременной, но мы шли на это сознательно. И все-таки я думаю, что с чистым, открытым сердцем рекомендуем эту картину к просмотру. В нее вложено очень много сердца всех участников этого проекта. И жаль, что этого кто-то не понял.

А.ГОРДОН: Смотрите сердцем, глазами, душой, ну, в общем, тем, что у вас есть, хотя бы еще и потому, что потом мы вернемся в эту студию, чтобы обсудить увиденное.

Обсуждение после показа фильма
А.ГОРДОН: На Первом канале студия «Закрытого показа». Мы только что посмотрели фильм Сергея Говорухина «Никто, кроме нас» и приступаем к его обсуждению. Но, вопреки традициям, прежде чем дать слово экспертам, потому что мне кажется, что кино все-таки адресовано для аудитории в большей степени, чем для специалистов в кино или в войне, я бы хотел спросить у зрителей. Есть желающие высказаться по поводу фильма? Пожалуйста.

ЗРИТЕЛЬ: Меня зовут Наталья Громова. Вы знаете, фильм я восприняла, как тему двух частей. Первая – это публицистика, где мы понимаем, что невозможно сегодня закрыть глаза на то, о чем говорят авторы. И меня поразила позиция господина из Думы, который считает, что это вообще не нужно даже смотреть. Это нужно смотреть, но другое дело, что этот фильм мог бы быть более убедителен с точки зрения кинопроизведения. И те высказывания, которые мы услышали… Я не могу тоже не согласиться с некоторыми из них, потому что первая часть фильма мне показалась несколько ученической, то есть она где-то очень назывная; не показалась убедительной игра актеров. Есть момент какой-то заданности. Есть еще один нюанс чисто киношный, особенно в первой части, где есть попытка провести какие-то аналогии с другими произведениями киноискусства. Например, мы видим периодически планы с яблоками, то есть явно идет тема Тарковского. Есть какие-то другие назывные моменты, которые уже банальны с точки зрения киноязыка, они всем известны, и они мешают, потому что фильм, безусловно, очень важный, и я «за» такие фильмы, но я за то, чтобы они были безупречны, как произведение искусства.

ЗРИТЕЛЬ: Меня зовут Мария Бабина. Знаете, меня очень тронуло, как режиссер показал жизнь героев после войны. Все-таки, это же известно, что люди, которые вернулись из Афганистана, уже не представляют своей жизни без военных действий; все-таки война стала их основным смыслом жизни. И даже когда у него появляется возможность опять вернуться в эти ужасы и опять увидеть весь этот страх, который не видели мы, он, без сомнения, опять возвращается и опять хочет туда, и это опять же доказывает.

А.ГОРДОН: Вы сейчас пересказываете сюжет, а вы мне дайте оценку, как по-вашему, герой прав, возвращаясь на войну, бросая любимую девушку, или он погорячился?

ЗРИТЕЛЬ: Вы знаете, мне кажется, нельзя так сказать, прав он или не прав. Он просто не может по-другому, потому что все-таки война его сломала, и по-другому он бы просто не сделал.

А.ГОРДОН: Спасибо, спасибо. Давайте попробуем разобраться, что нового режиссер сказал нам в этой вечной теме «человек пришел с войны». Это классику казалось, что это дело самое простое. Выясняется, что дело это совсем не простое, а особенно в наши времена, когда пришедшие мало кому нужны. Тема эта, правда, хорошо исследована в кинематографе, начиная от американцев, заканчивая нашими посттравматическими фильмами об Афгане. Что, с вашей точки зрения, нового прозвучало в раскрытии этой темы?

В.МАТИЗЕН: Из этого фильма совершенно невозможно разобраться в той ситуации, которая происходит на границах бывшего СССР, потому что автор ее сам не знает и, кроме того, еще так прикрывает далеким флером от зрителя. Что там идет за война? Ее ведет правительство Таджикистана со своей собственной оппозицией. Это гражданская война, в которой эти люди участвуют, вообще говоря, в качестве солдат удачи, в качестве наемников. Но это как-то не афишируется, это как бы в их исполнении патриотического долга. Мы так, знаете, можем выполнять свой патриотический долг на границах Индии и моча свои сапоги в Индийском океане. То есть я тут не вижу большой откровенности и поэтому обсуждать эту тему, не владея материалом, я бы не стал.

А.ГОРДОН: Понятно. Есть люди, которые владеют материалом?

О.АГИШЕВ: Можно ответить по этому поводу уважаемому господину Матизену? Гражданская война в Таджикистане, чтобы вы знали, была очень короткой и в достаточной степени могла довольно быстро кончиться, если бы там не было бы развала Советского Союза, если бы не сняты были заставы, и если бы туда не проникли во множестве моджахеды из Афганистана, которые там моджахедами и выглядят в этой картине: таджикская оппозиция так не одевается, как вы видели в этом кадре.

А.ШЕЙНИН: Я очень бы подумал, говоря про Сергея Говорухина, что он «не владеет той ситуацией». Я думаю, что про Таджикистан и про то, что там происходило и происходит, он знает не из газет и не из Интернета, поэтому это очень некорректное высказывание.

В.МАТИЗЕН: Но он знает, безусловно, а его фильм это не знает.

А.ШЕЙНИН: Вы говорите «автор не владеет». Я вам отвечаю, автор владеет – пункт первый, закончили.

В.МАТИЗЕН: Автор фильма, а не Сергей Говорухин – это две разных вещи.

А.ШЕЙНИН: Хорошо. Второе, по поводу того, что там происходит, и поэтому как было показано. Если вы фильм смотрели внимательно, они на этот боевой выход уходят с территории заставы. В фильме конкретно речь идет о том, что эти заставы хилые, там пять застав погранотрядов и одна дивизия, должны были встать на пути афганского наркотрафика, с которого мы сейчас имеем то, что мы имеем. Потому что тогда, в начале девяностых годов, когда страна разваливалась, возобладала вот такая точка зрения – «это где-то там, это не наше, нас это не волнует». И те люди, которые показаны в фильме, – это солдаты разваливающейся империи, которые там пытались своими жизнями разрулить то, что мы сейчас имеем.

А.ГОРДОН: Вопрос был задан другой: не про достоверность исторических событий, которые показаны в фильме, а про извечную тему человека, который пришел с войны. Вы повоевали?

А.ШЕЙНИН: Да. Я, собственно, хотел сказать, да, что меня представили журналистом, что в данном случае не важно; меня сюда позвали, потому что я два года служил в том самом Афганистане. Я служил в воздушно-десантных войсках, кстати, девизом которых и является название этого фильма «Никто, кроме нас», что тоже принципиально, но об этом позже. Я служил с 1984 по 1986 год ровно два года в десантно-штурмовой бригаде в городе Гордез. Я не кинокритик и не знаток кино, и мне сложно сказать, что нового, но я, как, наверное, понятно, смотрю очень много чего про войну — и нашего и не нашего, про войну в широком смысле этого слова. И это, может быть, первый, максимум, второй фильм, после «Живого», когда я смотрел кино и понимал, что это про меня. Я понимаю, что у критика нет этого аппарата, чтобы понять: вот это про то или не про то? Это второй фильм, который я посмотрел и в какой-то момент понял… Я согласен с Натальей Громовой: сначала возникает ощущение какой-то странности, но потом я к середине почувствовал – да, блин, это… Вот, про девушку. Я со своей первой женой через три месяца после дембеля ровно так познакомился. Только, единственное, он был, по-моему, не очень сильно пьяный в кино, а я был сильно пьяный. И я к ней пристал ровно так же: «Девушка, типа, не хотите познакомиться с десантником?», и так далее, можно перечислять кучу всего. Это фильм не про оппозицию. Это фильм про голову человека, который пришел с войны, в которой, конечно, много чего происходит. Весь этот фильм – это его монолог, поэтому его диалоги с его любимой, с другими делами – это все как бы вторично; это все происходит в нем, и это Сергей передает. А поскольку он это передает разными средствами, это не сразу понятно. Но на самом деле это фильм про то, что происходит внутри одного человека.

ЕВГЕНИЯ ТИРДАТОВА, кинокритик: Я не занимаюсь войной и не владею этим предметом, но я надеюсь, что я владею предметом «человек и война». Как раз сейчас занимаюсь исследованием так называемого, вьетнамского синдрома. Огромное количество фильмов поставили американцы сразу после войны о людях, которые вернулись с войны, о вьетнамских ветеранах. И для меня как раз вот в этой картине вот это новое и есть – попытка разобраться в том, что происходит внутри человека, который воевал. Но для меня вопрос, на который я ответить не могу, и который является для меня все-таки нерешенным и не до конца убедительным. Я должна понять для себя, каков характер этой войны, каково его отношение к этой войне. Ведь вот, герой Юрия Беляева говорит ему: «Не волнуйся, чувствуй себя правым, эта война правильная». Понимаете, американцы пишут о вьетнамской войне, почему ветераны — всегда ущербные у них люди? Люди, которые страдают, мучаются и несут на себе комплекс вины за все, что произошло? Эта война, во всяком случае, как ее представляет Сергей Говорухин, война правильная. И, по идее, мы должны сочувствовать герою, который переживает эту войну, и тогда у меня возникает вопрос: почему Сергей Шнырев, почему его герой несет на себе столько вины? Слишком много вины. Понимаете, столько вины, как будто он воевал в неправедной войне. Вот это мой вопрос.

С.ГОВОРУХИН: Я, честно говоря, не совсем уловил суть вопроса.

А.ГОРДОН: Можно я сформулирую короче и жестче? Американский синдром Вьетнама заключался в том, что они со временем осознали, что они делали скверное дело. И когда ребята, отдав жизни, потеряв друзей, ноги-руки, вернулись не героями, а вернулись незаконно пострадавшими на этой войне, у них было колоссальное чувство вины и это одиночество, отторжение обществом, которое к тому моменту ушло уже в другую совершенно точку. Эта война, во-первых, неизвестная, во-вторых, праведная, потому что мы там делали хорошее, верное, правильное дело. Откуда у этого человека и после Афгана, и перед этой войной, посттравматический синдром, который выражается беспробудным пьянством, откуда эта чудовищная рефлексия, откуда это чувство вины, и что это, как не жажда адреналина? То есть, чем он отличается, грубо говоря, от человека, который спустился с гор и очень хочет в эти горы вернуться?

С.ГОВОРУХИН: Насчет беспробудного пьянства, это, конечно, был, спасибо, задан тон этой картине. Не такая уж это крамола — два дня попить. По-моему, дальше он на протяжении картины у нас не пьет. Я вот сейчас пытаюсь сопоставить. Вроде это алкоголик такой получается. Я не знаю насчет чувства беспробудной вины, речь-то, в общем-то, не о войнах, который происходят там или здесь, а о его личном самосознании. Потому что это вообще отдельная статья, военно-корреспондентский корпус. Это люди, которые мигрируют с войны на войну. А он на каком-то этапе с этим делом, утилитарно говоря, завязал, что, скорее всего, не очень правильно, потому что здесь люди, они всегда остаются верными.

А.ГОРДОН: То есть, он страдает не по войне, а по профессии.

С.ГОВОРУХИН: Да, по единожды выбранному пути. И там была фраза, которую он говорит (мы ее вырезали потом, потому что она нам показалась чересчур патетической), когда он говорит, общаясь с отцом Наташи, что раз они там, то и я должен быть там и снимать их работу, в какой бы войне они не участвовали. Если потом кто-нибудь поднимет за них полный стакан водки, в этом будет и моя заслуга. Вот ведь о чем речь. И он переживает то, что они…

А.ГОРДОН: А зачем же вы вырезали эту фразу?

С.ГОВОРУХИН: Нам она казалась излишне патетической, и много объясняющей. Мне кажется, это в картине понятно и без каких-то излишних наших комментариев, на мой взгляд, совершенно ясно. Поэтому, когда его товарищ читал, вот меня, допустим (я по себе сужу) не оставляло все время чувство, даже с учетом того, что у меня и ноги не было, я понимал, что мне, собственно говоря, куда ехать-то, я вполне имею право на заслуженный отдых. Но это чувство вины перед теми, кто там, а ты здесь, в конце концов, меня побудило даже встать на протез и вернуться на войну. Вот было так. Некоторые просто возвращаются, допустим, Артем вернулся с войны, он воевал солдатом, и для него она закончилась. А для какого-то офицера это, может быть чувство, которое сопровождает его всю жизнь. Так и здесь, для военного корреспондента это какая-то отдельная история. Почему и наш главный герой – военный корреспондент.

Е.ЛЕОНОВА: Мне кажется, что все новое и все, о чем мы не знаем, когда говорим об этом конфликте и об этой проблеме, безусловно, очень важной, осталось, наверное, у самого автора за пределами этой картины. Из фильма я не почерпнула ровно ничего нового. То есть, мне кажется, что это просто набор клише. И начинается этот фильм, фактически с очень примитивного визуального образа – огромная политическая карта на стене у героя, которая в определенный момент падает и накрывает собой и героя и его девушку. То есть, этот мир, политическая карта, большая политическая система, оказывается виноватой, а герои оказываются заложниками этой ситуации и, в общем, погребены под…

С.ГОВОРУХИН: У вас извращенно-критический мозг. Нам это даже в голову не приходило. То есть мы искренне смеялись, когда придумали этот эпизод.

В.ВИШНЕВСКИЙ: Но это удачная деталь. Там самоирония им не отказывает. Героиня говорит: «А может, обои поменять?» По-моему, самоирония им не отказывает. Это вы удачный пример привели.

А.ГОРДОН: Сергей, я хочу напомнить, что мы живем в такое время, когда количество смыслов, извлеченных из картины, в десятки сотен тысяч раз (сколько людей, столько и смыслов), больше, чем смысл, который вы хотели вложить в эту картину. Поэтому, снимая кино сегодня, нужно быть предельно осторожным в этой семантике.

С.ГОВОРУХИН: Я уже понял: как на минном поле.

А.ГОРДОН: Нет, действительно, когда герой спит на фоне карты мира, как бы вы не говорили, что он закрывает обои с цветочками, никто в это не поверит, потому что этот не образ, а символ, он гораздо сильнее, чем любые слова об этом.

Е.ЛЕОНОВА: А можно я закончу, почему это так важно? Потому это определяет, на самом деле, отношение и героя к ситуации, и ваше отношение к герою. Вы показываете, что он действительно заложник и лицо пострадавшее, и весь этот мир перед ним виноват. А дальше начинается этот ряд клише, встреча с очень красивой, все понимающей девушкой, выпивание, неудовлетворенность тем, как ведут себя его бывшие соученики по институту, претензии к ним. То есть, одна бесконечная претензия, которая начинается, собственно, с этой политической карты. Но это мы уже видели неоднократно, и поэтому ничего нового, мне кажется, здесь нет.

А.ВЕЛЕДИНСКИЙ: Я хочу сказать, возразить вот что. Мне кажется, новизна здесь (по крайней мере, я почувствовал таким образом), что герой Сергея Шнырева… Сережа, я не знаю, закладывали ли вы это в картину или нет, но я почувствовал (опять же, об извлечении смыслов), что он очень боится туда ехать, он очень не хочет, но он мужчина, и он должен, и он едет. Но он очень боится, он не хочет, потому знакомится с женщиной. И он знает, что он ее обманет, что он уедет. Это мужское кино, в первую очередь, про мужчину, который совершает поступок. А поступок, когда тебе страшно, ты идешь, как на фронте, наверное (я там не был, вот ребята скажут). Мне кажется, в этом новизна. Поступки, которые еще не совершил, но знаешь, что вынужден будешь их совершать. И выбор делаешь в ту пользу, а не в пользу любви, к сожалению.

ИЛЬЯ ПЛЕХАНОВ, экономист, главный редактор альманаха «Искусство Войны»: По поводу новизны фильма: я его считаю уникальным в своем роде, потому что до этого у нас люди, которые прошли войну, представлялись некими истеричными эксцентриками, которые резко принимали решения, метались, испытывали очень гипертрофированные чувства. Речь шла об ущербности, о сломленности характера. Я считаю, что герой, безусловно, не ущерблен, никакой сломленности характера нет. Фильм меня очень поразил тем, что спокойно, адекватно, постепенно, без резких каких-то движений и метаний, главный герой занимается саморефлексией, размышляет о своих поступках, о своей судьбе, и в этом постепенном, спокойном, я бы сказал даже, чарующем потоке времени, он принимает ответственные решения абсолютно спокойно. Этот герой — не ущербный, он не испытывает дикого разлома сознания. Война для него — главное, безусловно. Это его жизнь, это его судьба. И по этому поводу не испытывает каких-то переживаний, то есть, он не ставит под сомнение свой путь, он его однажды выбрал, и он абсолютно спокойно по нему идет.

А.ГОРДОН: Зачем тогда он девушке голову морочит? Ты царь – живи один.

А.ВЕЛЕДИНСКИЙ: Нормальная растяжка так… Тут и есть, духовная и плотская…

В.МАТИЗЕН: Я хочу сказать, что тут достаточно сложная ситуация, в которой мне решительно не нравится картина, и нравится ее автор. А картина не нравится именно потому, что герой, которого мы видим на экране, это даже не плоская, а просто одномерная проекция такого стереоскопического человека, как Сергей Говорухин. И смотреть эту одномерную проекцию на протяжении всего фильма мне неинтересно. Саша, ты говоришь, что он мужчина. Для меня мужчина, который дважды динамит девушку, которую он сам же склеил в трамвае, это — вообще не мужчина.

А.ВЕЛЕДИНСКИЙ: Мужчина это делает, тут можно спорить очень долго с тобой на эту тему.

В.МАТИЗЕН: И кроме того, человек, который, отправляясь на войну, начинает вымогать деньги у человека, которого он не видел со времен окончания университета, это — вообще не мужчина. Вообще его рефлексия гроша ломанного не стоит, с моей точки зрения.

А.ВЕЛЕДИНСКИЙ: С твоей точки зрения вымогает? Тогда мы все вымогатели.

С.СТЕПНОВА: Нет. В общем-то, я лично ничего нового не увидела в теме человека, вернувшегося с войны в этом фильме. Есть фильм «Белорусский вокзал», где нет никаких военных кадров (наверное, нехорошо сравнивать, но, что есть, то есть), но вот то…

А.ГОРДОН: А сравнение напрашивается, потому что, когда девушка поет Окуджаву, волей-неволей эти ассоциации приходят.

С.СТЕПНОВА: Да. То есть люди о войне почти не говорят, они уже немолодые, нет военных кадров, но у них война — в каждом глазу, в каждом жесте. Вот здесь я этого не вижу абсолютно. Ну пьет герой, так у нас, действительно, половина мужиков пьют…

А.ГОРДОН: Я не воевал, но выпиваю. Правда.

С.СТЕПНОВА: Да. А вот что в этом герое есть, и меня бесит до безумия, это — его исключительная высокоморальность. Я совершенно согласна. То есть, можно взять деньги в долг у человека, у друга и однокурсника, но нельзя брать деньги в долг у человека, которого презираешь. Как он к этому однокурснику приходит: типа я такой весь из себя, а ты тут чмо какое-то ничтожное, — это очень некрасиво выглядит. Едет он к родителям своей девушки, у них спрашивает: «А почему вы не переедете к дочке?» А дочка была танцовщицей в ночном клубе. Родители у нее, по-моему, в шахтерском поселке живут, то есть, люди очень небогатые. Причем сам герой почему-то сам с матерью не живет, живет он где-то далеко, причем мать прекрасно знает, что он работал в горячих точках, а он ей звонит по телефону перед отъездом и что-то такое плетет совершенно несуразное, довел несчастную женщину до инфаркта. Потому что любая нормальная женщина такое услышит – действительно рехнется, потому что понимает, что сын ей врет. То есть, все, что я вижу в этом фильме, — невероятный пафос и невероятную высокоморальность этого героя. И это еще в довершение всего, видимо, в подтверждение высокоморальности, он еще и девушку, понимаешь, спасает от неправильной жизни. То есть он же не просто девушку полюбил, он ее, понимаешь, спас из лап порока. И вот эта высокоморальность героя, на мой взгляд, ни к войне не имеет отношения, вообще ни к чему.

А.ГОРДОН: Спасибо. У меня, кстати, вопрос. Вопрос, подо что же он занимает-то эти деньги? То есть, он просит дать ему 10 тысяч, если он не вернется, то есть, заплатить за его смерть вот этому человеку, которого он действительно презирает?

С.ГОВОРУХИН: Меня здесь как-то совершенно ничего не смущает. Вот человек уходит на войну, у него остается жена и мать. И он приходит брать деньги с условием того, что он, скорее всего, их может и не вернуть, если он не вернется. 10 тысяч долларов для того, чтобы у них были деньги на какое-то первое время. Те деньги, которые ему дали суточные, командировочные…

А.ГОРДОН: Понимаю, когда он к другу приходит, а когда он приходит к человеку, который ему просто мерзок…

А.ВЕЛЕДИНСКИЙ: Правильно, именно к этому и надо идти, дать ему шанс…

А.ГОРДОН: Спасибо за рецепт, теперь я знаю, куда обращаться за деньгами, если что…

А.ВЕЛЕДИНСКИЙ: Вы так рассуждали о моральности, а получились все аморальные поступки. Какая моральность высокая-то у героя? Он полностью аморален, с вашей точки зрения.

А.ГОРДОН: Нет, речь шла о том, что декларирует он одно, а поступает по-другому.

А.ВЕЛЕДИНСКИЙ: Нам не показали как раз правильно — он, как лопата, он неправ во многом.

А.ШЕЙНИН: Я только сейчас, когда все это происходило, понял, что новое. Две женщины: сначала одна говорила, что он весь в претензиях и он весь нехороший, потом было сказано, что он весь слишком хороший, а теперь мы обсуждаем – опять он нехороший, — вот, на мой взгляд, это и есть одно из нового в показе. У нас где-то в конце восьмидесятых (тогда были только афганцы) — все были герои, до скрежета зубового правильные парни, которые были честные, которые всех бандитов убивали, которые туда-сюда… Потом несколько лет прошло, все сменилось, и все эти парни стали неправильные, они стали взрывать друг друга на Котляковке, и все они стали бандитами и так далее и тому подобное. Это показатель того, что кто-то видит – у него все время претензии, он все время там… Это два показателя нашего крайнего отношения к людям, которые пришли с войны. Когда мы пришли с войны, всем было вообще по барабану – пришли, не пришли, у всех были свои проблемы. Потом в какой-то момент все встрепенулись и сказали: «Ой, бедные мальчики, а им же, наверное, тяжело». И это ощущение, что все мальчики бедные, и все мальчики ждут, что их будут жалеть, и что у них у всех все плохо – вдруг все стали быстро любить. Потом забыли. Мальчики дальше продолжили решать свои проблемы, кто как мог, и потом все сказали: что-то какие-то жесткие мальчики у нас получились… Понимаете? И нас так колбасит из стороны в сторону. А этот герой, наконец-то, показан ни хорошим, ни плохим, ни черным, ни белым, ни зеленым – он пришел с одной войны (как предполагается, где-то еще бывал), уходит на другую, и его просто, говоря нормальным человеческим языком, корячит, плющит и колбасит. Его плющит и колбасит так, как может плющить и колбасить человека, пришедшего с войны. А мы сейчас говорим: «Ах, он не может, ах, он может, ах, он занял…» Он уходит, оставляет ее, ему надо оставить ей бабок. Он может погибнуть – по барабану, что потом будет его однокурсник делать, у нее будут деньги — все. Потому что выбор стоит между этим. Он не хороший и не плохой.

А.ГОРДОН: Мы немножко забываем о том, что герой не солдат, что он берет автомат вынужденно, что он пришел туда с другим инструментом и с другой целью. И это еще одна тема нашего кинематографа — как документального, так и художественного — это журналист, репортер на войне. Так вот, мне-то представляется главным, то, что в этом фильме все-таки есть откровенная полемика с восприятием человека с видеокамерой на войне. Давайте посмотрим сейчас мнение журнала «Сеанс» о том, как эта тема освещалась, и что в этом смысле нового сказал режиссер.

Комментарий журнала «Сеанс»
«Мне б вернуться на войну, чтобы на сердце полегчало». Главный герой «Никто, кроме нас» вторит Мартыну из «Ноги». Но к идее осознанного возвращения на войну нас приучил еще американский кинематограф, живописавший сначала вьетнамский и послеиракский синдромы, а также ветеранов, вроде бы, выживших для мирной жизни, но сердцем оставшихся где-то далеко, там, где до сих пор звучат выстрелы. Поэтому возвращался для выполнения смертельного задания в джунгли капитан Уиллард из Копполовского «Апокалипсиса сегодня». Поэтому сегодня летит обратным рейсом в иракскую пустыню сапер из последнего фильма Кетрин Бигелоу «Повелитель бури».
Оказалось, безымянным солдатам, взявшим оружие не по своей воле, не так уж легко выпустить его из рук. В девяностых и нулевых сотрясаемое вооруженными конфликтами постсоветское пространство породило зыбкую традицию изображения ветеранов локальных войн и в отечественном кино. Изуродованными франкенштейнами, нежданными братьями и даже призраками солдаты возвращались в мирную жизнь, которая постаралась о них забыть, а поэтому встречала пустым взглядом, в котором не читалось ничего кроме искреннего удивления. Какая, мол, война? Где?
Справедливости ради, стоит сказать, что сами вернувшиеся также предпочитали помалкивать о том, что увидели и пережили. Молчал до поры, до времени балабановский брат, вроде, отсидевший где-то писарем при штабе. Не особенно откровенничал «Живой» Кир Велединского, то ли они, действительно, хотели забыть о том, что было, то ли уже понимали: их правду не противопоставить бравурной художественной условности войны в телевизоре.
Военный оператор из «Никто, кроме нас» не торопится взять камеру, чтобы заговорить о пережитом на войне. Случайная встреча с незнакомкой в трамвае дарит ему стремительный роман в зимнем городе. По всему кажется, что мирная жизнь укореняет его в себе, избавляя от прошлого и адаптируя для будущего. Но это только кажется. Для него война не закончится никогда, и от погибших он всегда будет чувствовать больше тепла, чем от живых.
Его рассказ, монолог из девяностых – это слова человека, которого нет в нынешнем времени. Он остался там, где остались его проклятые и забытые. Единственная возможность ощутить себя живым – показать войну тем, кто надеялся ничего не увидеть, потому что увиденное нельзя отрицать. Как документалист, он понимает: нет иного способа сделать частный опыт общим, только кино.

А.ГОРДОН: Тут у меня возникает вопрос, собственно. Там был гег, to shoot and to shoot, два глагола, которые пишутся одинаково, звучат одинаково, означают «снимать на видео» и «стрелять из автоматического оружия». Так вот он зачем едет туда — to shoot или to shoot? Он возвращается потому, что его профессия зовет или потому что у него автомат прикипел к рукам все-таки уже?

А.ШЕЙНИН: Для него нет такой растяжки — to shoot или to shoot, потому что это — взгляд со стороны. Вот он едет туда зачем? Он едет туда, но, как бы ехать туда просто стрелять, наверное, там ему 32 года, и там можно много домыслить. Но у него есть вариант поехать туда уже не за этим. То есть это рассказ о том, что человек оттуда пришел, тело его пришло, голова сюда пришла, а он остался там. И он едет туда для того, чтобы — туда. И у него есть способ поехать to shoot.

А.ГОРДОН: Давайте мирного человека послушаем. Владимир, пожалуйста.

В.ВИШНЕВСКИЙ: Почти пацифиста, да. Я служил в Советской армии. Да, я сижу на этой трибуне, где, наверное, символически один Артем в тельняшке, но в чем-то мы все в тельняшках, на взгляд зрителей, которую можно рвануть. В фильме есть разные приветы. И кинематографисту по фамилии Киплинг есть, в хорошем смысле слова, и то самое давнее стихотворение, что вообще с войны никто не возвращается, о чем тут говорилось, — это тоже есть. И то, что с этим героем, то, что счастья никакого с героиней Марии Мироновой (я считаю, блистательно работает, прорыв для нее актерский), никакого счастья по гипотетическом возвращении быть не может по разным деталям, вообще по сути, — это тоже из фильма явствует, и тоже такая закадровая жизнь этого фильма, которую можно предполагать. То, что я сижу здесь, не значит, что у меня нет художественных претензий.

А.ГОРДОН: Можно, я сформулирую вопрос гораздо более жестко, чем до этого он прозвучал? Он возвращается на войну из чувства долга или за адреналином?

В.ВИШНЕВСКИЙ: Я считаю — и за тем, и за этим. За адреналином неосознанно. Хорошо, что так вопрос прозвучал. В фильме есть то, с чем можно спорить: ощущение, убеждение, что все, кто не воевал, они вообще в чем-то не поняли жизни, в чем-то себя обделили… Это правда. Но они априорно уже виноваты, как когда-то Поженян говорил, что тех кто погиб, считали отважнее, и это правильно. Но в этом — некоторое предъявление счета не воевавшим невольно, и это герой несет. Это как раз сильная сторона, потому что это объективно показано. Поэтому — правильно, за адреналином тоже он возвращается на войну.

А.ГОРДОН: Я почему вспомнил? Поскольку вы — поэт, говорите высоким стилем, я вспомнил Александра Петровича Межерова, который говорил: «Были битвы и бинты, Были мы с войной на ты. Всякие видали виды. Я прошел по той войне, А она прошла по мне. Так что мы с войною квиты».

В.ВИШНЕВСКИЙ: А еще у него есть «Артиллерия бьет по своим». Это тоже его.

А.ГОРДОН: Да, но вот это «квиты»? Эта точка, которая поставлена на своих отношениях с войной, почему она не случается у героя? Он все-таки долг его…

В.ВИШНЕВСКИЙ: Левитан сказал: «Не я участвую в войне, война участвует во мне».

А.ГОРДОН: Долг толкает его туда или адреналин?

А.ВЕЛЕДИНСКИЙ: Другая была война.

АНДРЕЙ ОСИПОВ, художественный руководитель фильма «Никто, кроме нас», режиссер: Есть еще такое понятие, как совесть. И он едет туда, потому что есть совесть. И если человек предает себя, то совесть все равно не даст ему покоя, все равно она будет напоминать, все равно она будет мучить его постоянно. Поэтому он так и поступает. Как в знаменитой строчке (если вы уже здесь вспоминали стихи): «Я знаю, никакой моей вины, в том, что другие не пришли с войны, в том, что они, кто старше, кто моложе, остались там. И не о том ведь речь, что я их мог, но не сумел сберечь. Речь не о том. Но все же, все же, все же…» Поэтому он туда едет.

А.ШЕЙНИН: А как насчет предательства девушки, когда мы говорим о совести? Предал девушку.

А.ОСИПОВ: Потому что, если бы он поступил по-другому, она бы его не приняла.

А.БЕЛЯКОВ: И маму предает, и девушку предает.

А.ОСИПОВ: Понимаете, если делать фильм и показывать или черное, или белое, или плохое, или хорошее, то это — не предмет обсуждения. Всегда важен в фильме вопрос, а не ответ. По-моему, когда Тонино Гуэрра спросил у Тарковского: «Что бы вы пожелали молодым режиссерам?», Тарковский ответил: «Важно, чтобы их фильмы не расходились с их жизнью». Потому что вот как раз картина Сергея является продолжением его жизни. И можно принимать, не принимать этот фильм. Но самое главное, что, мне кажется, после просмотра нет ощущения обмана, нет ощущения, что тебя обманули.

А.ГОРДОН: Давайте мы сразу договоримся – я думаю, что и эта сторона, и эта примет. Фильм абсолютно честный, абсолютно честный. Фильм настолько автобиографичный, насколько Сергей, будучи, на мой взгляд, человеком интровертным все-таки, пожелал раскрыться перед большой аудиторией. И это мы даже обсуждать не будем.

ВЕРА ЦАРЕНКО, редактор фильма «Никто, кроме нас»: Я хочу сказать, что, во-первых, как женщина, я не вижу в этом предательства любимой женщины. И как женщина, я хочу сказать, что если бы человек, которого я любила, сделал бы выбор в мою пользу, он бы в моих глазах очень многое потерял. Мужчина – это, прежде всего, дело. Любовь – это все-таки удел женщины. Поэтому, мне кажется, что мужчина не мог сделать в этой ситуации другой выбор.

А.БЕЛЯКОВ: А мама?

В.ЦАРЕНКО: Мы принимаем своих детей такими, какими они являются. И мамы… Он не может не поехать.

А.ШЕЙНИН: В чем в этом он не прав перед мамой?

А.БЕЛЯКОВ: Где-то в далеком городе живет мама, которая получает его телефонные звонки, и на этом — все.

В.ВИШНЕВСКИЙ: Мамы всегда будут недовольны, когда мы уезжаем, как всегда, даже не на войну.

О.АГИШЕВ: Рано или поздно, мы все уходим от своих мам, — рано или поздно. Иначе мы будем маменькиными сынками, если будем оставаться до семидесяти лет там.

В.ЦАРЕНКО: Профессия военного вообще должна быть запрещена.

И.ПЛЕХАНОВ: Я бы хотел сказать, уже как главный редактор военного издания: фильм – стопроцентное попадание. Это не только автобиографичный фильм. Таких людей я знаю лично очень много. Это целый пласт людей, которые занимаются военной журналистикой, которые воевали сами, — первоначально были на одной войне, и потом, после войны, после того как они были военными, они стали военными журналистами и работают по этой стезе. И для многих людей, — а таких людей сотни у нас в стране, а в мире их еще больше, — для них это стопроцентное попадание. Они в главном герое узнают себя. За это огромное спасибо Сергею.

А.ГОРДОН: Спасибо. Сейчас, секунду. Дело в том, что у Маши дела, мы должны ее отпустить. Поэтому, давайте, мы вопреки традиции, предоставим вам сейчас слово. Вопрос простой: из того, что вы слышали – с чем-то вы согласны? С чем?

МАРИЯ МИРОНОВА, заслуженная артистка России, актриса фильма «Никто, кроме нас»: Когда я посмотрела фильм, у меня было… Как сказать? Для меня это очень ранимая тема, — я не знаю, как это объяснить. Потому что это делалось настолько искренне, что ли, да? И, когда я пришла на первую пробу… И я думаю, что вы это будете обсуждать немножко позже – вопрос диалогов… Потому что я слышала очень много того, что люди говорят, что диалог неестественный, и что мы играем неестественно. Может быть, действительно, когда я смотрела на себя в самом начале, мне тоже казалось, что я не совсем естественна, — что касается себя. Мы делали очень много дублей. И он добивался звучания, — как я это ощущала, как я это чувствовала, — это не на уровне ума происходило. И он добивался звучания именно как будто это, может быть, происходит в сердце, в сознании одного человека, а может быть, их двое — два одиночества, которые соединились в одно. И в этом не было бытовой правды. Конечно, мы могли это сыграть все легче. Когда я смотрела, я понимала, что можно было, наверно, это сделать так. Но для Сергея это было очень важно. Но я бы ни за что не стала бы вот такой фильм, если я посмотрю, даже вне зависимости моего участия в нем, — я бы ни за что не стала бы его судить. Потому что он делался другим местом (я не знаю, как это объяснить), он делался не умом, он делался не мастерством, — он делался совершенно другим органом нашего сердца.

А.ГОРДОН: Спасибо. Спасибо, что пришли, мы вас провожаем аплодисментами. Я предоставляю слово Вячеславу Измайлову, военному обозревателю «Новой газеты».

ВЯЧЕСЛАВ ИЗМАЙЛОВ, майор, военный обозреватель «Новой газеты»: Я в качестве офицера прошел Афганистан, 85-87-ой, был заместителем командира отдельного батальона. В качестве офицера управления 205-ой бригады прошел Чечню, первую кампанию – 95-96 год. В качестве уже журналиста «Новой газеты» в 2001 году, когда после 11 сентября американцы вошли в Афганистан, был в Таджикистане и Афганистане. Когда в сентябре 2001 года я уезжал в Таджикистан, Сергей Говорухин лежал в госпитале Голицыно, в госпитале погранвойск. Я приехал к нему. Сергей мне сказал такую фразу… Мне было тогда, в 2001 году, 47 лет. Это очень важно, потому что главному герою фильма 32 года. Сергей мне сказал такую фразу: «Что, помоложе не нашли?» То есть, у меня не было желания ехать в Таджикистан и в Афганистан, абсолютно. Но я был военным корреспондентом «Новой газеты», единственным военным корреспондентом в «Новой газете». Кому же туда ехать? Девочке 18-летней, 20-летней? Они б с удовольствием бы поехали, они не знали только, как себя вести, чтоб сохранить свою жизнь. Я не хотел ехать. Но я поехал туда. Ведь главный герой не хочет на эту войну, он не хочет. В окружении Сергея, когда говорят, что он недостаточно владеет материалом как режиссер – нет, в окружении Сергея постоянно все те, не просто военные люди, прошедшие Афганистан, Чечню, Таджикистан, — они постоянно в его команде. Кстати, начальник заставы Богодухов, которого играет Маховиков – это действительная фамилия того человека, который был в Афганистане, и который в команде у Сергея был, — Виктор Богодухов.

ОЛЕГ БАЗИЛОВ, режиссер: Я, честно говоря, слушал, — у меня как раз другое сложилось ощущение. Действительно, картина про то, как человек, вернувшись, имея психологическую травму в голове, вернулся, влюбился. Но чтобы продолжить свою любовь, чтобы жениться, он должен этот ржавый гвоздь из головы выбить, и для этого он возвращается обратно. Другое дело, что картина дебютная, и поэтому туда втиснуто все, что знали, все, что накопилось. И все это попытались выкрикнуть – и маму, и папу. В общем, черта туда засунули, — все. Но история-то хорошая. Отмести вот кучу мусорных персонажей — фантастическая история. Такого еще у нас не было.

А.ГОРДОН: Спасибо. У меня тоже накопилась куча вопросов по поводу того, как сделана картина. У меня есть огромное количество претензий к тому, как она сделана. Но мне кажется, что плодотворней, честнее будет просто высказать свое отношение — так, как будто мы приятельствуем с этим человеком. Как будто он нам показал материал, и еще есть возможность этот материал исправить. И это будет полезно для тех зрителей, которые смотрят «Закрытый показ» и никогда не понимают, о чем мы говорим, когда говорим о том, как сделана картина. В чем мои претензии и к сценаристу, и к режиссеру? Я понял (и Мария говорила сегодня об этом) замысел разделить стилистически войну и мир. Я понял, что этот прием существовал в художественной палитре режиссера. Мне он показался недостоверным, потому что он не докручен, не доделан. Если бы этот плоский город по сравнению с этими высокими горами, которые показаны в теплом цвете, был показан не в таком примитивно холодном, не в этом синем, если бы вы избегали телевизионных штампов, которые из картины лезут сплошь и рядом, и если это прием, то он опять не докручен и не доверчен. Если бы эта робость режиссерская здесь проявилась гораздо отчаяннее, что называется, то фильм получился бы еще и трогательным. Не умозрительным, не погружающим нас в атмосферу, не таким, сурово, по-мужски, исповедальным, а еще и трогательным, что, на мой взгляд, часто делает художественное произведение художественным произведением. Вот это – суть моих претензий. Теперь, пожалуйста, остальные. Та сторона сейчас – конечно, профессионалы, сейчас начнут долбить.

С.СТЕПНОВА: Дело в том, что правда жизни – это одно, правда искусства – другое. Миллионы парней могут знакомиться с девушками в пьяном виде, и жениться на них, и жить долго и счастливо.

А.ГОРДОН: Что вы прицепились к пьяному виду?

С.СТЕПНОВА: Потому и прицепилась, что, поскольку есть «Ирония судьбы», то в кино этого нужно избегать всеми силами. Во-первых, правильно, вот как раз у вас про не бытовую любовную историю говорили, но еще очень много всяких мелких деталей, которые выбиваются — и из девяностых годов, и из всего. Мне-то как раз, когда я начинала смотреть, очень нравилось, как играет Мария Миронова, потому что она создавала очень яркий образ – нищей советской интеллигентки. Девушка в красном пальто, в какой-то жуткой шапке, робкая, неуверенная в себе. То есть, когда потом выяснилось, что она танцовщица в ночном клубе, я, конечно, удивилась сильно. Потому что образованная девушка может пойти работать в ночной клуб – всякое в жизни бывает, но вести она себя будет… Но все там в таком шоке от этого дела, что у меня сложились вполне определенные представления об истинном роде ее занятий. Но как бы то ни было, держаться она будет по-другому – как человек, который борется за жизнь, который постоянно… То есть это будет совершенно другая манера поведения. И одеваться она будет иначе абсолютно. И еще такой нюанс – что меня совершенно убило. Когда разговаривает главный герой – он упоминает, что ему фильм принесет кассовую прибыль, какие-то деньги. Это сейчас, когда народ в кино ходит. И то документальный фильм денег не принесет. А если принесет, то мало. А это у нас – середина девяностых годов, когда кинотеатры закрывались, когда их не было. Когда люди не ходили в кино. Когда даже голливудские блокбастеры не шли. Не шел народ на них. То есть, о каких деньгах вообще может идти разговор?

С.ГОВОРУХИН: Откуда вы это знаете? Скажите мне, пожалуйста. Вот Матизен – крупный специалист по Таджикистану, вы – по кассовому кино. Я хочу довести до вашего сведения, что моя первая картина «Проклятые и забытые» – к вопросу о дебюте – была культовая и знаковая для своего времени. И свыше ста тысяч видеокассет вышло. Это огромный тираж был для документального кино. И продюсеры сделали на этом очень большие деньги, понимаете? Хоть немножко-то владейте вопросом. И когда вы с таким пылом нас начинаете здесь обсуждать… Один думает, что там солдаты удачи воевали. Вообще ни хрена не понимает ни о чем, понимаете. Вообще ничего. Вам все надо разжевать, понимаете. Вы не хотите дать себе труда подумать? Почему вы все время спрашиваете о чем-то? Там все сказано о том, о чем вы нам задаете вопросы, все сказано. Как мама. Есть вот замечательное выражение. Сердце матери в сыне, а сердце сына — в поле, понимаете? Как там мама? Давайте мы все теперь, прежде чем сходить в туалет, будем звонить маме и спрашивать: «А как вообще быть-то, можно, мама?»

О.АГИШЕВ: Да. Извините, пожалуйста, там даже по внешнему виду камеры понятно, что это будет кассетное кино. Вы не владеете, действительно, в данном случае совершенно…Я хочу одну вещь сказать. Вы знаете, я не идеализирую картину. Отнюдь. Но нужно схватить одну вещь. Может быть, я не объективен, потому что я знаю много таких людей. Это то поколение, которое еще знает чувство долга, которое знает цену словам «никто, кроме нас». Замечательно здесь говорили ребята, которые там были и хлебнули. В какой-то мере мне это близко, очень близко. Я знаю, я в суворовском училище рос, я знаю этих людей, которые поедут. И неохота, и нельзя, и маму жалко, и мама болеет… Но никто, кроме нас. Это, к сожалению, исчезает у нас и растворяется. Даже мотив безотцовщины… Я рос с теми, кто потерял отцов на Великой Отечественной войне. И сам тоже безотцовщина. Даже мотив безотцовщины меня совершенно подкупил. Потому что это внутреннее сиротство, оно и диктует, наверное, оно и способствует тому, что никто, кроме нас. Но не в этом дело. Я хочу сказать об одной вещи. Я не люблю вообще слезы на картинах. Но там, где молодой пацан погибает во время кульминации этого фильма, я заплакал. Я заплакал. И второй раз смотрел – второй раз был комок в горле. Почему? Потому что, смотрите, обратите внимание… Я люблю блокбастеры, хорошие блокбастеры, когда хорошо сделано. Саспенс, там саспенс. Вот достигнут Сережей не саспенс. А достигнута такая достоверность, что вот мальчик был, пацан, пацаненок… И вот сейчас его ни за что ни про что взяли и кокнули. И нет уже этого пацана. Что, какой, к чертовой матери?.. Мне придираться после этого не хочется. Это, знаете, как, все равно, что смотришь футбол – там же тоже саспенс, будь здоров. Инфаркт люди получают, убивают друг друга на трибунах – футбол. Да разве вы сравните переживания на футболе со смертью, с уходом близкого человека? Особенно тех, кто это пережил. Это две разные вещи. Вот здесь ушел от меня близкий мне человек, которого я увидел в четырех кадрах, но он стал мне близок. Как вот этого достиг Сергей? Без саспенса. А с той достоверностью, с той правдой жизни, после которой я прощаю уже и булгаковскую квартиру, где многозначительный диалог – как действующий сценарист, я бы по-другому, конечно, написал бы. Конечно, лучше бы я написал, нет сомнений.

А.ОСИПОВ: Кадры, которые вам показались вторичными, снимались так сознательно. Потому что это было авторское выражение уважения к прошлым лентам, к мастерам прошлого, к старым мастерам. Поэтому – да, сознательно так снималось кино.

Е.ТИРДАТОВА: У нас вообще сегодня задача очень нелегкая, я скажу. Вообще, очень странным мне показалось, что мы будем обсуждать эту картину. Потому что, волей или неволей, мы все всe равно сбиваемся на гражданский пафос и на все эти вещи. Я сразу хочу сказать, что я с огромным уважением… Просто очень трудно говорить, действительно, придираться к картине, если ты настолько уважаешь Сергея Говорухина и Андрея Осипова. Можно было бы вполне обойтись в этой картине без сцены, о которой только что упомянул Одельша с романтизацией портвейна. Это немножечко совсем-совсем из каких-то тех времен, булгаковское. И мне, честно скажу, очень не нравится сцена с продюсером. Причем, она мне не нравится, потому что она нарушает логику поведения героя. Если он приходит уже, если он переступил через свое какое-то внутреннее несогласие, если он презирает этого человека, если он уже к нему пришел, чего он ждал? Он ждал, что тут ему на блюдечке с голубой каемочкой розовый торт поднесет, и в нем будет эта сумма лежать?

В.ВИШНЕВСКИЙ: Подождите, вот вопрос. А вот вдруг – карман боковой? Если был бы там боковой карман?

Е.ТИРДАТОВА: Почему он не взял эти деньги, объясните мне. Почему он не взял их, если он уже пришел?

А.ГОРДОН: Я тоже не понял, если честно.

Е.ТИРДАТОВА: По мне, если пришел, он должен был их взять. Я этой логики не вижу здесь.

С.ГОВОРУХИН: Вот видите, вы мне все время пытаетесь подчеркнуть это навязчиво. И в то же время вещи, которые вот для меня понятны и простроены, они вам не понятны. «Почему он не взял деньги?» Почему если деньги упали на пол, вот, неужели непонятно, почему он их не уберет? Потому что кто-то должен нагнуться и взять их первый.

А.ГОРДОН: Нет, стоп. В те времена, когда я учился, говорили, что об этом надо писать в программке. Потому что это просто не сделано, психологически. Это мизансценически не выстроено. Я этого не понял из сцены.

С.ГОВОРУХИН: Это же ваша точка зрения, не моя. И не тех, кто делал эту картину и положил на нее и силы, и время.

А.ГОРДОН: Видимо, не только моя, если есть непонимание этой сцены. Почему пришел, почему не взял? Может быть, она просто не сделана, я про это и говорю.

В.МАТИЗЕН: Можно, я дам совет режиссеру? Тем более он тут уже трижды упоминал мою фамилию. Значит, не слушай военных консультантов, которые вроде бы очевидцы, бери редакторов из Гильдии киноведов и кинокритиков. Не для того, чтобы с нами соглашаться, мы иногда тоже несем ерунду. А для того, чтобы просто иметь сторонний взгляд на ситуацию. Ты в ней целиком варишься, ты не видишь того, что ты делаешь. И тебе кажется: «Да, это моя точка зрения» и так далее. Из-за этой своей точки зрения ты теряешь совершенно реальных, конкретных зрителей. Из-за невнятности повествования. Из-за этой сцены, о которой тут идет речь. От того, что твои военные сцены, вызывают у меня, честно говоря, некоторую оторопь. Хотя я абсолютно не военный и не берусь претендовать, как надо ставить. Но я вижу там какую-то лажу, и разбираться в ней даже смысла не имеет.

С.ГОВОРУХИН: Ты же лучше меня в этом понимаешь.

В.МАТИЗЕН: Проблема состоит в том, что у тебя нет дистанции по отношению к твоему герою и по отношению к тому, что делаешь. У Пастернака есть замечательные строчки: «Когда строку диктует чувство, оно на сцену шлет раба. И тут кончается искусство…». Подчеркиваю, кончается искусство. Так это — фильм, в котором кончается искусство, потому что ты раб собственного чувства. В этом проблема.

С.ГОВОРУХИН: Понимаешь, меня вполне устраивает.

В.МАТИЗЕН: А я ей сказал с самого начала – смотрите «Судьбу». Я сказал с самого начала.

О.АГИШЕВ: Виктор, где ты увидел лажу в военных сценах? Где?

В.ВИШНЕВСКИЙ: Это самая сильная сцена.

О.АГИШЕВ: Это лучшее, что есть в этом фильме, вообще-то.

В.МАТИЗЕН: Тебе объяснить? Хорошо, объясняю. Я не понимаю, каким образом люди, которые привыкли хвататься за автомат, и носят его дулами вниз, чтоб в любой момент выпустить очередь, каким образом они дают себя среди бела дня перерезать, как кролики? Что это за ситуация? Почему они даже не успевают выстрелить? Почему командир говорит им: «Позволяйте себя резать, но только не стреляйте»? Вопрос не в том, что они будут, вопрос в том, что в них могут выстрелить. Вся эта сцена, с моей точки зрения, снята недостоверно. Может быть, такое бывает, и наверняка такое бывает, но снята она совершенно недостоверно.

О.АГИШЕВ: Ты почитай историю Великой Отечественной войны. Вся разведка была построена на том, что резали, кололи, ни в коем случае не давая выстрелить.

В.МАТИЗЕН: Ты полагаешь, что я не видел фильмов о Великой Отечественной войне? Я посмотрел больше, чем ты.

А.ГОРДОН: Простите, ради бога, у меня вопрос от человека, который ничего не понимает в боевых действиях. Даже несколько вопросов. Первое: действительно ли можно так увлечься резаньем барана, чтобы не заметить, как пришел отряд из восьми человек?

О.АГИШЕВ: Еще как. Извините… Автоматы уже сложены. В ста метрах уже лежат. Потому что это святое. Баранину скушать – это святое. Это вам не кино снимать. Абсолютно убедительно. Абсолютно.

А.ГОРДОН: А скажите мне, пожалуйста, так, как это снято в фильме – это у Матизена просто глюки, или это, действительно, есть погрешение перед военной правдой? Я когда услышал слово «лажа», когда уважаемый критик рассуждал про видеоцитаты, какие-то яблоки, еще там что-то… Я не большой специалист в кино, хотя не совсем дурак. Я про «Белорусский вокзал» почти не подумал, про яблоки я, если б не услышал, я не помню, где были яблоки. Я сейчас объясню, к чему это говорю. И я уверен, что 99% зрителей, которые будут эти смотреть кино, они не поймут про яблоки, про шмаблоки тоже не поймут. Не поймут про «Белорусский вокзал». Точно так же я могу, конечно, сейчас сказать, чтобы довести это дело до абсурда, что мне в одной сцене показалось странным, что у них у всех на боку висят портпледы, полные ГП-шек, а они не делают из ГП-шек ни одного выстрела. Вы поймете, о чем я говорю? Не поймете. И вы не поймете. И не надо никому это… Да не поймете. Что такое портплед? Где это?

А.ШЕЙНИН: Да, что такое ГП. Где портплед? Понимаете, я преклоняюсь. Но 99% зрителей… И для них – про ГП-шку, про портплед и про так далее… Ну, хорошо: не выстрелили – не выстрелили. И мне кажется, обсуждать эти детали – ну, это вообще очень странно. По поводу того, что режут барана и могут отвлечься… К сожалению, не про это программа. А может быть такое, что люди (я сейчас про Афганистан говорю), что люди, которые находятся в Афганистане (вот я служил в середине войны)… Может такое быть, что люди, которые прослужили по году, а страна воюет, и армия воюет по пять лет, и люди стоят на блоке рядом с душманским кишлаком, из которого придут и порежут, а ночью половина спит? Душманы не перерезали только потому, что душманам в голову это не приходило. А душманы – точно такие же люди. Причем, они еще и люди восточные. И гениально было сказано, что баран – это вообще святое. И вот это, понимаете, это некая такая мифологизация, что вот они там… Они там такие же раздолбаи, как мы здесь. Вот и все. Поэтому это все возможно. Я, поэтому, Александр, отвечая на ваш вопрос: и так может быть, и не так может быть, и восемь могут перерезать четверых, и двое могут перерезать двоих. И можно подбежать, и можно отбежать. И бывает все, что угодно. Но просто, и вообще, обсуждать в этом смысле, насколько эта достоверно снята война – не может быть достоверно снята война. Главное – чтобы это было, как на войне. Не будет как на войне. Хотя бы потому, что, ну, как сказал один с сайта, Глеб Бобров. У него есть очень хорошая фраза, что передать войну, объяснить – очень трудно, потому что нельзя передать запах человеческого сала, которое шипит на броне, да? Дело не в этом. Дело в том, чтобы это не казалось каким-то… Не кажется. А то, что там ГП-шки, портплед, добежали, не добежали, – мне кажется, это не принципиально.

А.БЕЛЯКОВ: Не знаю, кого правильно спросить: а кем был главный герой? Я уточню. Если он был военным журналистом, как вы, когда вы уезжали туда. Вы ведь, наверное, ехали на неделю в командировку? Если он был военным, который увлекается съемкой, то есть, он поехал на контрактную службу. Или, может быть, он был… Господи, как это словечко называется-то? Стрингером, который ездил просто за деньги снимать, и как-то все за деньги продавал потом? Если он был стрингером или военным журналистом – почему у него автомат был? К разговору о достоверности, все-таки. Кем он был? Я не понял, хотел бы это уточнить. Может быть, это простой, наивный, непонятно.

С.ГОВОРУХИН: Вопрос, на самом деле, очень простой и требует ответа, потому что существует международная хартия журналистов, по уставу которой нельзя брать в руки оружие. Но это человек несколько иной направленности. Он документалист-оператор, да. Не стрингер никакой, Боже упаси. Едет он снимать эту хронику событий Таджикской войны, поскольку если бы он ее не снял, мы бы вообще об этой войне ничего не знали. Мы и так, собственно, о ней ничего не знаем. Поскольку он все время находится в составе действующих подразделений, и, уходя в рейд, – а мы видим, что они уходят в рейд по тылам противника (ну, мы не обсуждаем эти детали), разумеется, он не может не иметь с собой оружия. В связи с тем, что если случится какая заварушка (а как мы видим, это происходит), то доказывать какому-то моджахеду, что я, видите ли, мирный вольный корреспондент – по меньшей мере, это было бы смешно. Поэтому надо как-то защищать и себя и своих товарищей, если придется. Это вообще совершенно нормальная практика. В Афганистане это было введено в практику, что все военные корреспонденты были вооружены. До того, как я приехал в Таджикистан, так же работал наш выдающийся, великий режиссер Александр Сокуров. Он сидел в Таджикистане порядка трех месяцев со своим оператором. Потом начался какой-то бой, оператор испугался, оператора выгнали. Он один доснимал с этой своей хромой ногой всю картину. Сидел он в этом Таджикистане, на разных заставах, Саша Сокуров, порядка трех месяцев. И снял в результате картину «Духовные голоса», пятисерийную.

А.ГОРДОН: Можно я переформатирую немножко вопрос. Если бы он не получил заказ от продюсера, он бы поехал на эту войну?

С.ГОВОРУХИН: Скорее всего, нет. Нет, вру. Не от продюсера, я неправильно понял. Если бы ему его товарищ не передал эти материалы, то, скорее бы всего, может, и не поехал. А может, и поехал бы, не знаю.

А.ГОРДОН: Понятно. Я обращаюсь к группе. Что вам сегодняшняя передача дала? Если дала, конечно. Как вам это обсуждение?

А.ОСИПОВ: Я, единственное хотел просто добавить еще, соглашаясь с Сергеем, что фильм, с одной стороны, позиционируют как о войне, а на самом деле фильм еще действительно и о любви. И те слова, которые характеризуют десантников и являются девизом десантников – «никто, кроме нас» – они еще и характеризуют отношения между героями, между Наташей и Левашовым. Никто кроме нас так не любит, как мы. Поэтому фильм, еще и кроме всего, о любви.

В.ЦАРЕНКО: Мне кажется, что никто, кроме Сергея не мог рассказать об этих людях с такой любовью и с таким знанием дела, как это сделал он. Во-первых, мне кажется, что не будет ни одной картины, которая будет смотреться в рамках программы «Закрытый показ», где на этой стороне трибун не будет никого. Всегда будут люди, которые будут «за» и которые будут «против». Мы адресовали эту картину, в первую очередь, все-таки зрителям. Мы, повторяюсь, хотели сделать красивую историю. В этих обстоятельствах.

ЮРИЙ БЕЛЯЕВ, заслуженный артист России, актер фильма «Никто, кроме нас»: Что-то я даже и не въехал, что называется. То, что все время разговор сворачивает на личность Сергея, для меня, предположим, новость очень приятная. Прости, для тебя это все равно выглядит незаслуженно, вообще не об этом разговора-то хотелось. Но мне это показалось любопытным, потому что я думаю, что все явно за этим материалом ощущают конкретного человека – Сергея. И это самое замечательное, что происходило сегодня в разговоре – что мы все время возвращались к его личности. Личность-то существует. И это реальный человек. Что может быть выше этого? Простите за пафос.

СЕРГЕЙ ШНЫРЁВ, актер фильма «Никто, кроме нас»: Я очень благодарен всем, на самом деле, потому что на многие вопросы, которые я ставил внутри себя, я здесь получил ответ. Я не буду сейчас об этом говорить, потому что просто нет уже времени. Конечно, я не понимаю, как мне вам отвечать, потому что это глупо – артисту отстаивать свою роль или говорить: «Да вы, вы неправильно поняли, я же там… вы что не помните, я же там вот так хотел сделать». Это глупо совершенно. Я могу ответить на один-единственный вопрос – зачем я это делаю, зачем я снимаюсь в этой картине, что я хочу сказать. Вот в этой картине – и я благодарен Сергею, провидению, что, что у меня это случилось – я с самого начала знал, что я хочу этой картиной и этим персонажем сказать, выразить. Все.

С.ГОВОРУХИН: Мне неоднократно доводилось бывать здесь. Сидеть и слышать с этого места, где сидел главный виновник торжества его монолог о том, что вот он снял гениальное кино, а никто в нем ничего не понял. Я, по счастью, нарушу эту традицию и не буду доказывать, что я снял что-то сверхвыдающееся, потому что в этой картине действительно много, ввиду первого опыта (а, может, это будет и во втором опыте, и в третьем, это, кстати, не показатель совершенно), очень много моих режиссерских просчетов и сценарных, в том числе. Но мне никогда не было и, надеюсь, не будет стыдно за эту картину, потому что, послушав, к сожалению, эту линейку, я лишний раз для себя убедился, что она тоньше и глубже, чем представление некоторой части зрителя об этой картине. Это не значит, что она от этого становится профессиональнее, но, просто, если у меня висит карта, то висит она только для того, чтобы прозвучала фраза: вот мы так-то делаем кино, да, мы все вот, режиссеры. И, там, на ночь ложась в изголовье карты, казалось, что она приютилась у подножия Вселенной. И вот эта напевность, поэтичность была для нас важнее всего. А когда в этой карте увидели какой-то совершенно другой символ, я, честно говоря, нахожусь в каком-то стопоре и шоке. И поэтому признателен вот всем, кто здесь называл моего героя алкоголиком и так далее, какое-то пальто, танцовщики и все прочее. Я очень им признателен за то, что лишний раз убедился, что материал глубже, и просто он ими не понят. И, слава богу, что это так.

А.ГОРДОН: Спасибо. Как всегда, обращаясь к многомиллионной аудитории Первого канала, не добавляя никаких слов от себя, хочу призвать вас к одному действию. Хорошее кино снимаем, плохое кино снимаем – вы его смотрите, потому что это российское кино, это кино про нас. Другие про нас не снимут. Увидимся.

Написать комментарий

*